Сегодня солнце уже за сухой веткой, а меня почему-то не тошнит. Нужно рассказать в госпитале, что малярия кончается. Куда теперь денут меня?

По тому, как отец, командир и очкастый посматривают и относятся ко мне, понимаю: они сплавят меня из отряда, чуть я поправлюсь. Но куда сплавят? Домой? Это хорошо. Я мигом соберу ребят, и придем сюда. Пусть попробуют прогнать — мы с оружием…

* * *

До госпиталя километра полтора. Расположен он около большой поляны, заросшей травой. Там пять землянок. В первой молодые женщины Валя и Зина. Они ухаживают за больными. Больных пять человек. Двое ранены по-настоящему. Одному пуля раздробила бедро, и он уже ходит с костылем. Второму осколок попал в грудь. Лежит этот партизан не шевелясь и совсем не разговаривает. Остальные три человека обгорели где-то под Старым Осколом, когда ходили туда ночью на задание. Что они поджигали — не знаю. С ног до головы эти люди перебинтованы, видны у них только глаза и рот.

Еще появляются ежедневно в госпитале деревенские девушки и однорукий старый партизан с третьего поста, по фамилии Гладилин. Обычно девушки приходят рано. Приносят в корзинах еду, забирают грязные бинты, тряпки и уносят к себе в деревню. Прокипятят, выстирают и потом возвращают.

За землянками стоит настоящая походная кухня на колесах. Гладилин заготовляет дрова, топит кухню, носит воду. Я в эти дни много бываю с Гладилиным и делаю все, что и он.

Врачихи ко мне хорошо относятся, и, если они не очень заняты, я беседую с ними или песни поем под гитару. Играет и поет Валя. Это она пела, когда я очнулся в лагере. Она напоминает мне Таню. Такая же черная, и почти такие же глаза и брови. Только Валя постарше, и у нее нет правой ноги, оторвало осколком бомбы по самое колено. Кто не знает, что у Вали нет ноги, и не догадается об этом: Валя носит мужские штаны, поверх них юбку. И ходит она не быстро.

Попал я в госпиталь сразу, как очутился у партизан. Доктор показал мне тропинку, объяснил, где надо свернуть с нее, и я отправился лечиться. Добежав до толстого и высокого березового пня, свернул влево и совсем скоро увидел землянки. У первой дверь была приоткрыта и слышалось тихое пение. Я спустился по порожкам, просунул голову. Перед маленьким окошком, устроенным под самым потолком, стоит стол, за ним боком ко мне сидит на стуле женщина. Она закатала штанину и выше колена пристраивает какие-то серые щитки со шнурками. Прекратив петь, женщина крикнула:

— Зина, ну где же ты?! Пойди сюда, я не могу сама затянуть!

Тут она заметила меня, вздрогнула и повернулась боком.

— Здравствуйте, — сказал я. — Это госпиталь?

— Госпиталь, — ответила женщина.

Сделав шаг, останавливаюсь. Теперь вижу, что ниже колена нога у женщины деревянная и одета в сапог, который крепится к бедру при помощи щитков и шнурков.

— Здравствуйте, — повторяю тихо.

— Здравствуй, — сказала она.

Забыв, зачем пришел, говорю:

— Давайте я вам помогу. Я хоть и больной, но сейчас у меня много силы.

Она удивленно посмотрела и, кажется, усмехнулась.

— Пожалуйста, — произнесла женщина.

— Так хорошо? — спросил я, что есть силы затягивая первый шнурок.

— Ой, немножко послабее…

— Я могу и сильней затянуть.

— Нет, сильней не нужно. Вот так.

— Вам на бант завязывать или на узел?

— На два банта.

Затянув шнурки, разгибаюсь и утираю пот со лба. Женщина спустила штанину, прошлась.

— Вот и хорошо, — сказала она, — сегодня особенно хорошо; ты как сюда попал?

Рассказываю ей и вслух замечаю, что, когда она ходит, ни капли не заметно, что нога не настоящая.

— Мне это приятно слышать, — сказала женщина и улыбнулась наконец.

— Чем вам отбило ногу? — поинтересовался я.

— Бомбой. Осколком от бомбы.

— Хорошо, что осколок попал ниже колена, правда? Вы можете сгибать и разгибать ногу.

Женщина подозрительно посмотрела на меня и расспросила, где у меня болит.

Потом стала осматривать меня, и тут вбежала женщина в белом халате и сама вся белая. Волосы белые, лицо белое и даже губы какие-то чуть ли не белые.

— Ой, у тебя помощник! — сказала вбежавшая и полезла в ящичек с ватой и пузырьками.

Послушав меня, черная смотрит в рот, в глаза. Насмотревшись вдоволь, дает проглотить порошок.

— Будешь каждый день приходить в это время, и у тебя скоро все пройдет, — говорит она. — Горько?

— Нет, не горько, — отвечаю я, стараясь не морщиться, потому что таких горьких порошков я за свою жизнь не пробовал.

Белая садится к столу и что-то записывает в тетрадь. Черная достает из ящика пук чистых бинтов и мотает их в клубки.

— У Махмедова тридцать восемь и восемь, — сказала белая, не поднимая головы, — началось загноение.

— Я сегодня почищу рану, — сказала черная.

— Он спрашивает теперь какого-то Шарапова. Ты не знаешь, на чьем он посту?

— Не знаю.

Мне надоело сидеть. Встаю и иду к двери. Говорю:

— Я сейчас уйду. Завтра снова приду. Я не знаю, как вас зовут. А меня звать Борисом.

Они переглянулись.

— А меня звать Валей, — сказала черная.

— А меня Зиной.

— До свидания, — сказал я.

— До свидания, — ответили они в один голос…

…Мне очень нравится, как Валя играет и поет. И особенно, если это происходит вечером. Освещается землянка немецкими свечками в круглых картонных коробочках. Пламя свечки на месте не стоит, колышется. Я гляжу на голову Вали, и кажется, что ее пышные волосы шевелятся, поблескивая от огня. И колышутся тени на стене. Случается, засмотрюсь на Валю — и сам подпевать начинаю. Плохо, что из настоящих песен знаю только ту, которая начинается словами: «В степи под Херсоном высокие травы…»

* * *

На третьем посту живут четыре старых партизана. В дозоры они не ходят, кроме одного. Живут не в землянке, а в меловой пещере. Днем там всегда прохладно и ночью тепло. Спят старики в ряд справа от входа: Иваныч, Гладилин, дядя Пахом и, наконец, Абрам Львович.

Около пещеры сооружен шалаш, покрытый травой и поверх травы брезентом. Перед шалашом — столик и лавка. Шалаш набит старыми и рваными кителями, гимнастерками, штанами, шинелями и прочим. К коньковой жердине шалаша подвешена на веревочках винтовка, обмотанная тряпками. Это хозяйство Абрама Львовича. Он портной. Если Абрам Львович не рыщет по постам в поисках трофейных одеял, шинелей, то с утра до темноты сидит на лавочке за столом и строчит на ручной машинке. Либо режет материю громадными ножницами, либо штопает, либо латает. При этом он обычно разговаривает или